Смириться до конца

Монахиня Евфимия (Аксаментова)

Вспоминая лаврского духовника – архимандрита Кирилла (Павлова)

8 октября 2019 года исполняется 100 лет со дня рождения архимандрита Кирилла (Павлова). «Монастырский вестник» не раз публиковал воспоминания духовных чад батюшки. Книги о нем продолжают выходить в разных издательствах. Его любовь и сострадание к людям навсегда останутся в сердцах тех, кто знал батюшку при жизни. Но и для всех нас, его современников, он является примером евангельского отношения к Богу и ближнему. Вечная память дорогому отцу Кириллу!

«Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, быть тише воды, ниже травы, и всем – мое почтение!» это общеизвестное изречение преп. Амвросия Оптинского отец Кирилл особенно любил. Он повторял его так часто и с таким искренним воодушевлением, что оно стало уже восприниматься как его собственное и, конечно, оно было созвучно с его личным духовным настроем.

Можно сказать, что для батюшки в этих словах заключалась некая концентрированная и вместе с тем простая и скромная правда о христианском образе отношений с миром: «Всем – мое почтение!».

Простота не делала эти отношения примитивными, скорее, придавала им некую евангельскую легкость – бремя мое легко есть, избавляла от рабства тяжеловесных помыслов… Почтительное и благодушное восприятие любых жизненных испытаний сообщало силы к их преодолению.

Прожив почти столетие, отец Кирилл ушел в иной мир нашим современником – мы были свидетелями достаточно большого отрезка жизненного пути батюшки. Наконец, перед нашим взором прошли беспримерные страдания последних 13 лет его жизни.

И эти страдания стали в нашем восприятии не завершением, а каким-то таинственным продолжением его пастырского служения – венцом его преданности Христу и любви к добродетели смирения.

Конечно, о глубинах его монашеского подвига мы не можем судить в полной мере: внутренняя жизнь отца Кирилла осталась ведомой только Творцу всяческих или, как говорится в жизнеописании прп. Макария Египетского, – «Жизнь его, сокровенная во Христе, осталась сокрытою и для нас»[1]. Но все-таки мы можем – и этого никто не отнимет у нас – если и не научиться следовать его примеру вполне, то хотя бы не забыть о нем в свой час испытаний; если и не стать подлинными подражателями его смирения, то хотя бы время от времени согревать свою душу памятованием о нем или, по слову Пимена Великого, «стоя вне, услышать звук его голоса»[2].

Поколение иноков, к которому принадлежал архимандрит Кирилл – поколение послевоенное, точнее, – поколение фронтовиков. Но за плечами у этого поколения стояла не только страшная, кровопролитная война – они видели развал страны, голод, коллективизацию, десятилетия репрессий… Основы христианского мироощущения начали расшатываться в России еще задолго до октябрьского переворота и юность батюшки (он родился в 1919 г.) проходила уже в период, когда новая государственная власть активно насаждала в стране атеизм, уничтожая «классовых врагов», первыми среди которых были, конечно же, монашество и духовенство.

То христианство, с которым батюшка вступил в свою жизнь, – было христианством скромного домашнего благочестия и той добропорядочности нравов, которая, как и религиозность, была в простой среде русского крестьянства чем-то само собою разумеющимся, естественным. Как людей тяжелого крестьянского труда, родителей отца Кирилла не коснулись репрессии. Хотя батюшка вспоминал, что особый чемоданчик, который в ту пору был собран во многих семьях, стоял наготове и у его отца. Папа, Дмитрий Афанасьевич, пользовался среди местных крестьян определенным нравственным авторитетом – к нему приходили за советом и он, как и всякий тогда порядочный и совестливый человек мог подвергнуться наговорам завистливых недоброжелателей, что происходило на каждом шагу. К тому же он любил посещать храм и, кстати, до самой кончины своей в 1964 году, пел в церковном хоре – это всегда было большим для него утешением и внутренней потребностью. Иногда, как рассказывал батюшка, отец его, после тяжелого рабочего дня приходил домой, ложился и, повернувшись лицом к стене, беззвучно плакал… Что переживали все эти простые, честные люди, на глазах которых рушилось все лучшее в их Отечестве? ...Такими, наполненными молчаливым горем близких, были первые детские впечатления.


Дальнейшая жизнь батюшки проходила в вынужденной разлуке с родным домом: после трех классов начального образования он должен был переселиться от родителей и сестер, к старшему брату Адриану, чтобы продолжить образование в школе, где брат преподавал русский язык и литературу. Любя брата, батюшка тем не менее вспоминал об этом периоде с оттенком печали, как о времени полного отрыва от какой-либо религиозной жизни.

Довоенные годы своей учебы в Касимовском индустриальном техникуме и последующую работу на металлургическом комбинате отец Кирилл так же вспоминал как пору тягостной, мучительной неудовлетворенности… Да и обстановка вокруг тоже не могла не удручать, если не вселять скрытый ужас – люди, с которыми еще вчера он сидел за одной партой, трудился у одного станка, то и дело исчезали, увозимые «черными воронками»…

И лишь война, со всей ее беспощадной жестокостью, со всем ее непередаваемым трагизмом внесла вдруг предельную ясность в мироощущение будущего лаврского духовника. Знакомство с Евангелием, обнаруженным среди руин в разгромленном и совершенно мертвом Сталинграде, произвело неожиданный по своей силе внутренний толчок, оживило веру, внесло в сердце мир и благодатное воодушевление. Впечатление от слова Божиего было настолько сильным, что на всю последующую жизнь именно чтение Евангелия станет для батюшки основным духовным деланием, главным для него источником просвещения и укрепления.

… В 1943 году, в Тамбове, где располагалась какое-то время их часть, батюшка присутствовал на богослужении в единственном на весь город храме. Храм был полон молящихся, звучала проникновенная проповедь, люди плакали… Весь храм плакал очистительными слезами покаяния… Решение безраздельно посвятить свою жизнь, если, конечно, выживет, служению Богу и людям пришло именно тогда…

Упомянуть эту биографическую предысторию важно, так как она теснейшим образом связана с характером и особенностями последующего монашеского подвига отца Кирилла. Жертвенность, с какою нес батюшка свой монашеский крест, уходила своими корнями в опыт войны. Этот суровый опыт не оставлял места никакой пустой мечтательности – прежде всего нужно было всего себя отдать людям… Пришедший в семинарию и монастырь в солдатской гимнастерке, познавший, что такое боль, смерть и людское горе не умозрительно, не понаслышке, он уже обладал определенной духовной зрелостью. Во всяком случае, что такое «память смертная» фронтовики усвоили крепко.

Конечно, была необходимость в классической монашеской духовной школе, но о такой школе и подумать никто не мог в стране, где атеизм был частью внутренней политики государства, где уничтожались монастыри и вместе с ними разрушалась духовная преемственность. Отдельные очаги, где еще существовала такая преемственность, сохранял Господь, но Церковь Русская и русское монашество в годы гонений, что и говорить, понесли невосполнимый урон.

Монастырская жизнь Троице-Сергиевой Лавры, переданной Церкви в 1946 году, начиналась практически с нуля. И жизнь эта держалась на горении духа таких вот фронтовиков, да еще тех немногих, кто уцелел после лагерей и ссылок.


Ивана Павлова еще со времен семинарского и академического кителя помнили, как студента, никогда не расстававшегося с томиком Евангелия, серьезно прилежавшего к учебе, к богослужению, и при этом – всегда отзывчивого, открытого к общению, приветливого и радушного…

А время было и трудное, и голодное – духовные школы только-только в 1948 году переехали из стен Новодевичьего монастыря в стены Лавры, шли объемные восстановительные работы – это все ложилось на плечи и учащихся тоже. Лавра представляла собою печальное зрелище – кругом царило запустение… Но радость от осознания того, что в Великой войне одержана победа, а впереди была возможность подвизаться ради Господа, окрыляла и не давала места усталости и унынию.

Однако уже в Академии Иван Павлов решится написать письмо в Глинскую Пустынь с просьбой к настоятелю принять его в число братии после окончания учебы. Батюшке ответили, что при всем желании иметь его у себя в братстве – с академическим образованием в Глинскую его не пустит светская власть, зорко следящая за жизнью Церкви. Такое было время…

Эту попытку поступить в Глинскую мы сегодня можем рассматривать, как указатель на то, что, батюшке все же хотелось более уединенного подвига при обязательном наличии духовного руководства, а Глинская Пустынь, куда в 1942 году вернулись из ссылок ее лучшие насельники, была на тот период, пожалуй, единственным местом, где можно было приобщиться к классической духовной школе. Пришлось отказаться от этой мечты, смириться и принять те обстоятельства, какие сложились.

Отец Кирилл поступил в братство Лавры, где в совокупности с подвигами иноческими, ему предстояло, как и многим, понести труды пастырского служения. Народ, шедший в обитель преподобного Сергия, испытал столько горя и так изголодался по духовной пище! …Нагрузка для духовенства была колоссальной.

Известно, что отец Кирилл, уже будучи насельником Лавры, довольно часто впоследствии посещал Глинскую, поддерживал отношения с ее ныне прославленными подвижниками, бывал и у митрополита Зиновия (Мажуги), тоже прославленного Церковью, тепло общался так же и со святителем Афанасием (Сахаровым)… Батюшка искал совета опытных, искал духовного назидания, но, по большому счету, главным его духовным руководителем всегда оставалось Евангелие. Он покорно принимал и терпел те жизненные обстоятельства, в какие поставлял его Господь, – эта смиренная любовь ко Христу, кроткое доверие Его Промыслу, как мы теперь можем судить, не были посрамлены и принесли духовный плод. При своей постоянной погруженности в суету монастырских послушаний и крайнем переутомлении батюшка всегда сохранял внутренний мир.

Уже в 1962 году, незадолго до своей кончины, святитель Афанасий Ковровский писал благочинному Лавры с просьбой поберечь отца Кирилла, снять с него часть его обязанностей и дать ему возможность прилежать на том поприще, где он принес бы гораздо более неоценимую пользу, чем трудясь в бухгалтерии или в качестве кассира… Но трудов не уменьшилось: батюшка исповедовал народ, исповедовал братию и студентов, писал бухгалтерские отчеты, выдавал деньги рабочим, был назначен казначеем, а став братским духовником – еще и печатал ночами на пишущей машинке бланки для ставленнических исповедей...

Неоднократно посещали батюшку и тяжелые недуги… Так, по воспоминаниям очевидцев, во время обострения язвенной болезни отец Кирилл порой буквально изнемогал от истощения, не мог совершенно вкушать пищу и пил только воду, хотя на график его загруженности это не влияло. Удачная операция спасла его от голодной смерти в прямом смысле, но все равно – каждый Великий пост нагрузка у батюшки была настолько серьезной, что к Пасхе он заметно терял в весе, пасхальная митра становилась ему велика и то и дело спадала на глаза…


По рассказам тех, кто знал батюшку с 60-х годов, если у других духовников окормлялась молодежь и интеллигенция и попасть к ним считалось престижным, то отец Кирилл уже тогда «возился» в основном со старушками, с людьми простыми – они требовали не столько богословских бесед, сколько глубокого терпения, сострадания и вхождения в их бытовые нужды и горести. О батюшке в этой связи некоторые отзывались с оттенком пренебрежения, мол, только со старухами и занимается, а стало быть, и сам ничего особенного из себя не представляет. Видеть в отце Кирилле его подлинную духовную высоту многие начнут значительно позднее…

Но в целом, можно сказать, что внешняя сторона жизни отца Кирилла в Лавре не выделялась на фоне общих братских трудовых будней. Как бы батюшка ни трудился, – это не носило у него оттенка какого-то исключительного напряженного подвижничества. Всегда ровен, он словно шел обычным для всех, средним путем. Но как братский духовник он, конечно, был примером самодисциплины и собранности.

Отец Кирилл с предельной пунктуальностью относился к монастырскому уставу, не позволяя себе ни опоздать на «братский», ни пропустить богослужение или общую трапезу. Поступавшая в Лавру молодежь подчас искала большего, чем сулил им распорядок устава, но батюшка удерживал пылкую и самонадеянную молодость в рамках трезвой рассудительности, призывая прежде всего навыкнуть установленным традициям. И ему нельзя было не довериться – мирность и радость, которые он, казалось, излучал, свидетельствовали, что плоды Духа собираются как раз там, где любовью и смирением наполнено именно обычное и повседневное.

Пытаясь в небольшой статье осмыслить характерные черты духовного облика батюшки, мы, – наше поколение знавших его, – вспоминаем уже именитого духовника, седовласого старца. Но «именитый» духовник на закате лет своей жизни оставался все таким же скромным и человеколюбивым слугой для всех, да и старцем сам себя не считал. Не появилось в нем с годами ни властности, ни чувства собственной значимости. Сегодня стало модным называть его «духовником трех патриархов» – сам отец Кирилл никогда бы не отозвался о себе в таком ключе, ибо и на самом деле все обстояло значительно скромнее, чем хочется праздному человеческому воображению.

Вот исповеди простого народа были действительно основным послушанием батюшки всю его жизнь и наполняли его сердце великим состраданием.

Отец Кирилл не просто жалел человека, пришедшего к нему на исповедь, – он верил в него, он уважал особенности душевного склада и обстоятельства каждого. Подчас ему приходилось годами ждать внутреннего роста человека, чтобы сделать необходимое замечание и при этом не обидеть, не поранить его. Ведь люди подчас не способны прислушаться к совету, хотя и измучены своей немощью… Об этом нельзя забывать, когда мы говорим о служении духовника. Человек – это далеко не всегда чуткость и совестливость, но это и необоснованные обиды, и недоверие, и несносный характер, и невоспитанность, и неблагодарность… Подобное порою не в силах терпеть друг в друге и самые близкие, и всю эту боль из раза в раз «должен и обязан» пропускать через свое сердце духовник.

Батюшка умел терпеть и ждать с какою-то интеллигентной кротостью, покуда совесть у человека не начинала, наконец, пробуждаться. Он словно предавал тебя в руки Бога возделывающего, скромно отступая в сторону. Примечательно, что и привычное словосочетание «мое духовное чадо» практически никогда не употреблялось им ни в прямой речи, ни в переписке.


Все – Божии, и все – во власти Его. Потому-то о тех, кто приходил к нему за советом, невозможно было сказать: «вот кирилловские» – такому определению просто не из чего было возникнуть.

Не было у батюшки и снисходительно-покровительственного отношения к людям; никогда он не дерзал императивно провозглашать «волю Божию».

В своей «срединной» бесхитростной простоте он оказывался выше любой изысканной усложненности. В своем понимании человека, как личности, – выше всевозможных человеческих сообществ, кланов и идеологических группировок. Для него не существовало любимчиков и чужих – он оставался почтительным мудрецом в любой щекотливой и трудной ситуации, и это многих отрезвляло, объединяло, многих пробуждало и настраивало на мирный, дружелюбный лад. Он не гнушался и теми, от кого «за провинности» отворачивались другие духовники, а и такие случаи бывали. Отец Кирилл поддерживал и утешал таких «отвергнутых», когда они в отчаянии приходили к дверям его кельи.

«Кто я такой? – с улыбкой говорил он о себе, – я не прозорливец, я всего лишь посредственность, мое дело – выслушать». Казалось, он сам не ведал сколько преображающего благородства было в этой «посредственности».

В 90-е, так называемые послеперестроечные годы, когда отцу Кириллу было уже за семьдесят, на него обрушилась настоящая лавина посетителей. Это было время, когда с одной стороны открывались храмы и духовные учебные заведения, монастыри, а с другой – люди страдали от безработицы и нищеты и переживали эти новые для себя обстоятельства очень драматично, многие искренне искали путь к Богу… Лаврская «посылочная», где отец Кирилл исповедовал, переполнялась уже до отказа. В келье, откуда он уходил на «братский» к 5.30 и куда едва поспевал вернуться к полуночи, его поджидало приезжее духовенство; наконец, в Переделкине, куда приглашал старца Патриарх, посетители, ожидая приема, часами стояли в тесных коридорах корпуса, где батюшка жил и принимал, а те, кто стояли за воротами резиденции, ждали не один день…

Среди обращавшихся к батюшке была и растерянная перед испытаниями жизни молодежь, и пожилые люди, которых надо было выслушать или просто помочь деньгами; несчастные супружеские пары, которые батюшка примирял и успокаивал; плачущие матери-одиночки с тяжелобольными детьми; подчас психически нездоровые или пьющие люди, хлынувшие в Церковь и тоже чаявшие себе крупицу тепла и участия; благодетели тех или иных монастырей, не принять которых было нельзя, родственники благодетелей и т. д. Список можно продолжать и продолжать. И это, не принимая в расчет визиты семинаристов перед рукоположением, приезды многочисленных иноков и инокинь из вновь открывавшихся монастырей, духовенства, семей духовенства, настоятелей и настоятельниц разных обителей – их надо было принимать немедленно, как и представителей епископата… Телефон разрывался, батюшку звали и, подчас прерывая прием, он бежал еще и из одного корпуса в другой, к городскому телефону – звонили люди с внезапной бедой, звонили архиереи из дальних епархий…

Все ждали его рассудительного и мудрого совета – совета очень взвешенного, данного в соответствии с церковными канонами. И никогда его совет не вносил разлада и смущения ни в монастырскую, ни в приходскую, ни в чью-то частную жизнь.

Пачки писем тоже ждали ответов батюшки. В этих письмах малоимущие умоляли о материальной помощи, обремененные недугами просили посоветовать врача и методы лечения, священники искали разрешения приходских проблем, пенсионеры просили помочь вещами и продуктами… И отец Кирилл отвечал. Это можно было назвать, говоря современным языком, настоящей частной социальной службой. Батюшка регулярно высылал деньги нуждающимся, просил знакомых благотворителей организовать помощь погорельцам и инвалидам, утешал семьи наркоманов – родителей, почти терявших рассудок от горя и безысходности; писал монахам, писал духовенству, писал тем, кто еще только искал свою дорогу в жизни – писал во все концы света… Писал скромно, просто и немногословно, но скольких спасли его пронизанные евангельским смирением ответы… У него не хватало ни сил, ни времени на красивые, оснащенные богословскими сентенциями письма, но отвечал он всем обязательно, стараясь никого не обделить вниманием…

К этому следует добавить, что батюшка стеснялся попросить разрешения у Святейшего на то, чтобы с ним рядом мог поселиться в Переделкине и его лаврский келейник – это бы существенно помогло старцу. Но отец Кирилл считал такие просьбы нескромными и довольствовался той помощью, какую предлагали обстоятельства.

Если уместно здесь такое сравнение, – этот человек до глубокой старости, до того самого момента, когда его сосуды просто не выдержали нагрузки, трудился как чернорабочий, как раб неключимый, как должник всем и во всем… И это было повседневной нормой его жизни… Нормой, о которой многие даже и не догадывались.

Часто после таких трудовых дней к дверям корпуса, где жил батюшка в Переделкине, подъезжала карета скорой помощи…

Однако то, что могло показаться лишь сверхчеловеческим усилием с его стороны, было, конечно, делом и незримого Божиего содействия Своему смиренному рабу. Господь даровал батюшке такую любовь к людям, что отец Кирилл иногда признавался – желал бы умереть именно во время исповеди.

Господь судил иначе…


Когда отца Кирилла сразил инсульт, – он, конечно, держал в своих руках Новый Завет, склонившись над любимыми Посланиями апостола Павла…

Ему, 84-летнему старцу, предстояло еще долгие 13 лет пролежать прикованным к одру болезни, лишенным и возможности участвовать в богослужении, и нормально общаться, и читать, и даже принимать пищу. Всю свою монастырскую жизнь проведший словно на юру, среди народа – он и болезнь понес такую, какая требовала постоянного присутствия людей вокруг, день и ночь. Говорят, болезни срывают невидимые «покровцы» с человеческой души и она, обессиленная страданием, обнажает подчас свою «оборотную сторону» – так, долгий недуг может сломить некогда жизнерадостного человека, превратив его в унылого ропотника.

Но отец Кирилл, как и всегда, – был неизменно мирен и кроток. Навык мужественно сдерживать свои эмоции и не позволять себе ни малодушия, ни гнева сказался в полной мере в этих последних его испытаниях.

В иные моменты те, кто ухаживали за парализованным старцем, слышали, как он, не позволяя себе ни жалоб, ни просьб, тихо шептал, обращаясь к себе самому: «Надо смириться, смириться до конца…»

К евангельскому идеалу смирения он стремился даже тогда, когда мог бы позволить себе вполне извинительную в его положении слабость.

Но батюшка был «тише воды и ниже травы»…

Великий наставник монашествующих преподобный Иоанн Лествичник называет смирение «духовным учением Христовым» – учением, в полноте содержащим в себе всю глубину и всю красоту христианства. И если, по слову преподобного: «Словами чувственными его невозможно изъяснить»[3], то неоценимым даром останется для нас живой пример монаха и доброго пастыря, современниками которого нам посчастливилось быть.

Фото: Владимир Ходаков


[1] Макарий Египетский, преп. Духовные беседы. СТСЛ., 2008. С. 7–8.

[2] Игнатий (Брянчанинов), святитель. Творения. Отечник. М.: Лепта, 2001. С. 474.

[3] Иоанн Синайский, преп. Лествица. СТСЛ, 2008. С. 221.



Материалы по теме

Новости

Публикации

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Вечер памяти архимандрита Кирилла (Павлова)
Архимандрит Мартирий (Островых)
Священник Владимир Русин
Вечер памяти архимандрита Кирилла (Павлова)
Архимандрит Мартирий (Островых)
Священник Владимир Русин